Мне снился сон виктюк гафт

Мне снился сон виктюк гафт

СОН ГАФТА, ПЕРЕСКАЗАННЫЙ ВИКТЮКОМ

Что снится Гафту в ночь глухую

В “Современнике” бредят снами

— Вы написали пьесу о генсеке, — говорит Гафт.

— Ёбс! — заходится Виктюк.

Усатый, сухорукий генсек-генералиссимус Иосиф Сталин на сцене — анфас, в профиль, среди пионеров и физкультурниц с мускулистыми задами. Лежит, стоит, валяется. Что это за Сталинленд? Никакой это не парк, а сон, который увидел Гафт, а пересказал его сон Виктюк.

В театре “Современник” идут последние репетиции удивительной фантасмагории, которая так и называется “Сон Гафта, пересказанный Виктюком”.

Вы о генсеке пьесу написали —

Вот это как раз и говорит Гафт с легким кавказским акцентом. Он стоит на трибуне, развернутой своим деревянным “нутром” к пока пустому залу. А внутри, скрючившись, сидит Филиппенко с лысым выразительным черепом.

Но отчего вы стали вдруг смелее?

Жить стало лучше,
Жить стало веселее.

— Ёбс! — кричит из середины зала Роман Виктюк. — Молодец! А теперь, Саша, выходи, так, пошел, встали рядом… Ручки, ручки на трибуну положите…

Четыре бледные кисти на красном сукне. И… вальс во дворце из “Лебединого озера” Чайковского — такой тревожный, такой торжественный. Ой! Что-то будет!

А будет тройное вращение в одном пространстве трех предметов — трибуны, стула и рояля. Вот этим в данный момент и озабочен Роман Виктюк, чтобы отутюжить каждый шовчик финальной сцены, на которую я попала. Он ругается, заходится от восторга, держит паузу или двусмысленно шутит. А в результате через 40 минут эта сцена выглядит примерно так:

Гафт (на трибуне с гербом):
— Вы о генсеке пьесу написали.

Филиппенко вылезает из трибуны и мягкой кошачьей походкой, в которой коварство и интрига, занимает место рядом с Гафтом. Пошел Чайковский, и в четыре руки они на раз-два-три раскачивают кумачовую трибуну. В это же время на стульчике крутится артист Максим Разуваев, который через минуту сам начнет раскручивать обшарпанный черный рояль.

— А трибуну крутите быстрее. Вращайте же, вращайте! Валя, осторожнее — ноги!
Такое ощущение, что на сцене вращается все. Мама родная! Что это?

С легкой руки Михалкова

В коротком перерыве все жуют пирожки из кафе “Пушкин” — их принесла театралка со стажем Лариса, подруга театра и Гафта. Он говорит мне:

— Если бы ты знала, как пьеса начиналась.

А началась она с четырех строчек, которые Валентин Иосифович прочел Никите Михалкову на озвучании фильма “12”. “Напиши пьесу”, — сказал тогда Михалков.

— Ну я и стал потихонечку пописывать. В Израиле встретил Радзинского. Спросил его: “Эдик, как ты относишься к товарищу Сталину?”. “Я его боюсь”, — ответил он. А потом был вечер памяти Ульянова в Доме актера. Очередь из выступающих артистов — большая, ну я и спросил ребят: “Хотите, я вам почитаю кусочки из одной вещи?” Почитал. Виктюк сказал: “Я ее поставлю”. А Филиппенко: “А я ее буду играть”.

Вот так и сложилась компания на этом странном “Сне”. Где все смешалось — историческая реальность, похожая на бред, и фантазия, похожая на сегодняшнюю реальность. Где очень много-много знакомых персонажей из вчера и сегодня, а на сцене всего три артиста. А также Чайковский, Шостакович, далее — все и везде…

Усы и галифе в архиве

Пирожков нет. Гранатовый сок выпит. Репетиция продолжается.

— Внимание! Внимание. Говорит…

Нет, говорит не Германия, а Виктюк из 10-го ряда:

— Значит, открывается дверь. В тишине входит Макс (артист Разуваев, очень хорошо тренированный. — М.Р.). Дайте ему мундир. И штаны должны быть галифе. Галифе принесли? Нет? Почему нет? А когда будут?

Разуваев уже зарядился на втором этаже декорации. Выскакивает. Но Виктюк делает ему резкий “стоп”.

— Щас… тихо… все скажу. Не торопите меня! Скажу щас. Так. Так.

Пауза. Какие такие биохимические реакции, какая такая энергия кипит в этом странном господине в кофте от Ямамото и шарфике песочного цвета? Но ровно через минуту он выдает результат, и на сцене красота и жуть от, казалось бы, простого действия в считанные секунды: отъ¬езжает дверь, артист выскакивает, мечется и швыряет вниз к трибуне мундир и воображаемое галифе. Оно не успевает приземлиться, как Виктюк жахнул “Болтом” Шостаковича. Балет такой у него был — про железных людей и их машины после революции.

Читайте также:  К чему снятся деревянные лошади

Разуваев, как обезьяна, виснет на огромной железной конструкции.

Сталина нашел я на помойке,
Он лежал с отбитыми усами;
Показал его я папе, потом маме,
Папа вздрогнул, мама испугалась:
— Где ты это взял?
— В грязи валялось.

Манюрки у Сталина не пройдут

Виктюк репетирует… Да нет, это отдельный спектакль “Виктюк-шоу”. Мастер даже не говорит — он как будто обстреливает сцену словами. То высоким голосом, то низким. Артистов перебивает его “браво”, “молодец”, “пятерка тебе”, “дураки вы”. Почему-то совсем исчезли из режиссерского лексикона знаменитые “манюрки” с “чичирками”. Но, видимо, материал такой, что даже Виктюк шутит иначе.

— Знаешь, — говорит он мне уже в буфете, — это даже не пьеса. Это текст с большой буквы. Он выводит формулу муллы той системы, которая сегодня исчезла. В чем СССР? В чем ужас? В чем ностальгия и почему необходим мессия? Вот что в ней, а не один Сталин. И ведь это не очередная правда о нем, это сон, фантасмагория, но вполне реальная.

— Но как это играть артистам?

— У артистов должна быть жестокость по отношению к себе как к артисту и к своему персонажу.

— Конечно, и я не боюсь этого слова. Ведь Арто (автор манифеста о театре жестокости.

— М.Р.) требовал, чтобы за жестокостью была кровь. Но не как результат убийства или преступления, а кровь, которая вибрирует, когда человек понимает: или жизнь, или смерть.

Приди скорей, чтоб от тебя отмыться

Виктюк требует, чтобы артист говорил стихотворный текст рэпом.

— Не жми на буквы, Макс. Не придавай значения смыслу. Они не понимают его.

Они — это молодое поколение, которое, слава богу, не знает Сталина, и его ужасы даже их родителей не коснулись. Для них Сталин — миф, знак, символ. Он будет интересен им? Еще бы! Яркий, с сумасшедшиной текст Гафта и такая же режиссура Виктюка. Про Филиппенко вообще молчу — просто бес на сцене.

Тишина. Трое — Гафт, Филиппенко и Разуваев — на верху декорации, как голуби на жердочке. Только что не воркуют. Они смотрят на бледные вытянутые руки. Похоронный марш.

— Здесь пьяно, пьяно…

Вдруг сцена залилась багровым светом. Волки завыли. Голос диктора Левитана, сообщающий, что не стало товарища Сталина — “гениального продолжателя дела Ленина”. А на него накладываются уже голоса спорщиков из проекта “Имя Россия”, поставившего Сталина на 3-е место. Обезумевшую Россию, похоже, совсем не беспокоит, что этот усатый и сухорукий продолжатель уморил, расстрелял, уничтожил, потопил в крови… Опасно… Опасный “Сон”…

Голос Виктюка на нерве:

— Саша, не торопись. Валя, не торопись.

Филиппенко выходит в зал. Медленный проход с заглядыванием в воображаемые глаза воображаемого зрителя.

Уже близка опасная черта,
Людские души искажают лица.
О вечная земная простота
(Виктюк: Железо, железо держи),
Спасает мир лишь красота,
Приди скорей, чтоб от тебя отмыться.

— Ёбс! Браво! Саша, я подарю тебе мужской чай.

Демонический хохот Гафта с трибуны.

Марина РАЙКИНА
«Московский комсомолец», 26 января 2009 года

Источник

Сон Гафта в пересказе Виктюка

26.01.2009 | Старовойтенко Надежда | №03 от 26.01.09

Валентин Гафт решил разобраться в личности Сталина и попытаться понять, почему он и сегодня «живее всех живых». Результатом размышлений актера стала пьеса в стихах, которую ставит в «Современнике» Роман Виктюк. В главных ролях — Валентин Гафт и Александр Филиппенко. The New Times побывал на репетиции спектакля, премьера которого назначена на 30 января

«Сталину там — в аду — очень неспокойно, — убежден Роман Виктюк. — Он не может смириться с тем, что так рано должен был уйти с земли под названием СССР. И он выбрал Гафта, этого интеллигентного, тонкого, умного, талантливого человека, для того чтобы тот впустил его в себя ненадолго».

Это было талантливо

«Гений, гений пришел!» — приветствует Валентина Гафта Виктюк. «А вот и второй гений появился!» — так режиссер комментирует выход на сцену Александра Филиппенко. Репетиция началась.

С первых минут понятно, что главный в «трио гениев» — Роман Виктюк. Робкие, но настойчивые попытки народных артистов привнести в спектакль «отсебятину» особого успеха не имеют. Режиссер контролирует каждый шаг, каждый поворот головы актеров. «Валя! Ты же киношник! Подними голову! На нее должен падать свет!» — кричит Виктюк Гафту. Тот тихо и с некоторым изумлением замечает: «А я разве киношник. » Но голову держит так, как требует режиссер. Филиппенко миролюбиво спрашивает Виктюка: «Возможна ли импровизация в пределах заданной композиции?» И получает ответ в типичной для режиссера дружелюбно-непререкаемой манере: «Нежелательна».

Виктюк придирчиво выверяет каждый миллиметр мизансцен, радуется, как ребенок, своим и актерским удачам («Как же это было талантливо! Браво! Ты гениально это сделал!») и негодует («Нужно делать не так! Ты же видишь, что я жестокий человек!»), по ходу репетиции отметает старые и находит новые решения. Автор пьесы Валентин Гафт иногда ворчит: «А завтра будет все другое. » И получает в ответ: «Собрались тут одни старикиворчуны!» А через минуту: «Саша! Валя! Ну вы же понимаете, что если бы я вас не слушал, то сошел бы с ума!»

Читайте также:  Почему снится много кошек

Спустя час после начала репетиции в зале запахло сигаретным дымом. Корреспондент The New Times , все это время мечтавший о сигарете, попытался определить источник райского аромата и обнаружил в зале Галину Волчек. Появление худрука «Современника» не сразу заметил и Виктюк. «Ах, вы здесь! Добрый день, Галина Борисовна!» — поздоровался режиссер и немедленно продолжил работу: «Валя! Тебе это надо? Сиди в своей будке и молчи!»

Правильный союз

«Мне всегда было очень интересно все, что делает Гафт. Но я не представляла себе, что из этой пьесы-фантасмагории можно сделать такое сценическое действо, — сказала Галина Волчек в интервью The New Times . — Мне кажется, что пока — хотя я боюсь загадывать и говорить о том, что выйдет в целом, — получается очень интересно, увлекательно и, помоему, очень талантливо. Это очень правильный союз».

Вслед за Галиной Волчек до премьеры судить о спектакле не будем и мы. Но то, что постановка будет весьма необычной, понятно уже сейчас. Документальные материалы (например, звучащие во время спектакля записи выступлений Маленкова и Берии) соединяются в пьесе с беседами Сталина с Зюгановым и Жванецким (их роли исполняет Александр Филиппенко), музыка Шопена — с воем волков. Необычна и интерпретация произведения Гафта. Судя по фрагментам репетиции, Виктюк акцентирует внимание на Сталиневожде, человеке-демоне. А автор пьесы, похоже, хотел показать Сталина не только «отцом всех народов», но и человеком переживающим, страдающим от причиняемого им зла.

Старики-ворчуны

После репетиции Гафт, Виктюк и Филиппенко спускаются в буфет «Современника» и обсуждают детали работы над постановкой. «Надо будет накануне премьеры сделать два прогона — утром и вечером. Нужно текст целиком проговорить, чтобы не забыть его на сцене», — волнуется Гафт. «Так проговори его дома!» — предлагает Виктюк. «Нет, дома — это совсем другое. » — «Ну хорошо, попробуем», — неожиданно соглашается режиссер. «Жестокий человек» Виктюк забывает о «стариках-ворчунах», о том, что актерам «лучше помолчать» и внимательно слушает предложения Филиппенко и Гафта.

«Валя впервые прочитал мне этот текст за кулисами Дома литераторов, — вспоминает Роман Виктюк. — Тогда там проходил вечер памяти замечательного артиста Михаила Александровича Ульянова. И мы с Гафтом пропускали свои выходы на сцену, говорили, что «пойдем следующим номером» — потому что он читал, а я его слушал. И поскольку мы с Валей знакомы много-много лет, то, закончив читать, он без паузы спросил: «Когда мы начнем репетировать?» Я сказал: «Завтра». И мы на следующий день встретились. Валя только уточнил: «А кто еще может сыграть в этом спектакле?» Я ответил: «Только один человек — Филиппенко». Мы не знали, где это будем ставить — в «Современнике» или другом театре. Мы встречались у Вали дома, по-моему, два с половиной месяца. Мы репетировали так, как будто знали, что это скоро выйдет».

Просить прощения

До выхода спектакля осталось всего ничего: премьера назначена на 30 января. Но о том, каким будет «Сон Гафта, рассказанный Виктюком», готов говорить лишь Виктюк (Валентин Гафт, скупо рассказывая о своем «Сне», предупреждает: «Только печатать это не надо. Мне это совсем не нужно: для меня главное — работа»)

«Эта пьеса не только фантасмагория, это неизвестный для меня жанр, — говорит Роман Виктюк. — Я думаю, что в постановке нашла отражение, безусловно, структура Ионеско, Беккета. Вся мировая культура до сегодняшнего дня питает нас, потому что Сталин уничтожал это. И как трава, которая все равно пробивается из-под асфальта, так и души тех, кого он ненавидел, уничтожал, вдруг как будто собрались на маленьком пятачке сцены театра «Современник». И все кричат: «Не надо, забудьте о нем!» И самое главное — мы должны просить прощения за миллионы уничтоженных людей во времена существования СССР. Пока этого не произойдет, Ленин будет лежать в Мавзолее. Надеюсь, что наша постановка что-то сможет изменить. »

Из пьесы «Сон Гафта, рассказанный Виктюком»

Молчание слепого большинства

Кончалось страшным воем заключенных.

Но в лживой простоте твоих речей —

Смертельная тональность приговора.

Источник

Мне снился сон виктюк гафт

Я хорошо отношусь к Гафту, к Виктюку и к снам (потенциальным сюжетам фантасмагорий), но почему-то именно на этот спектакль моя театральная интуиция до последнего не хотела идти, пока репертуары не поставили перед фактом: больше, дескать, смотреть сегодня нечего. И пошла, утешаясь хвалебными отзывами критики («Явно недооценённое высказывание мастеров старшего поколения…Очень серьёзно и очень витально»©МК), хотя перед спектаклем, выбирая кадр для иллюстрации, уже поняла: этим спектаклем Современник продолжает вдохновенно плодить вождей. И точно: появляясь на сцене, Валентин Гафт начинает играть… Сталина – без костюма, без грима, пытаясь только скопировать акцент и интонации, что у него получается явно хуже, чем у Кваши; Александр Филиппенко играет всех остальных. Эти двое сидят или стоят рядышком или друг напротив друга на фоне многочисленных портретов Сталина, огромного и плоского сидящего обезглавленного торса, двух таких же огромных и плоских силуэтов сталинской головы и картонных человечков, прикреплённых к стульям, разговаривают примитивными детскими стишками, и их время от времени перебивают и озвучивают то скрежетом и лязгом металлических створок-декораций, то песнями советской эпохи, то Утёсовым, то Шостаковичем. По сюжету, Сталин является заночевавшему в архиве Эдварду Радзинскому (так что это скорее сон Радзинского, пересказанный Гафтом) и спрашивает: Бог я или дьявол? «Скорее дьявол», — осторожно предполагает этот массовик-затейник от истории, но Сталин, явно придерживающийся противоположного мнения на свой счёт, и сам тут же пускается в саморазоблачение, настолько упрямо доказывая зрителю, что он действительно чудовище во плоти, что глагол «расстрелять» в разных формах звучит без малого в каждом монологе. Он даже заявляет в самом начале: «На моей совести война»… простите, товарищ, а может, всё-таки на совести Гитлера. Потом нашего Иосифа Виссарионыча отчитывает Жуков, и он признаёт, что несправедливо поступил с маршалом; потом он ругается со звучащей записью голоса Ахматовой, читающей своей «Реквием»; потом его посещает Зюганов и сыпет лозунгами типа «Наше главное богатство – бабы есть, но нету блядства» и «Нас вместе с вами дохера, ура-ура-ура-ура» под заглушающее их ржание и аплодисменты публики; потом он встречает Жванецкого, называющего себя «дежурным по стране» и пародирующего бессмертные гоголевские метафоры, считая себя «вторым Гоголем»… И, наконец, он, преклонив перед портретом Ахматовой колени, вроде бы превращается в какого-то Николая (уж не царя ли? А может, Бухарина?), за которого его изначально принял Радзинский, и Николай этот торжественно сообщает, что, дескать, «Теперь и мне понять пора, что Сталин – чёрная дыра» и далее в том же духе. Хэппи-энд, с облегчением подумала я, закрывая бинокль, в который давно перестала смотреть и только изредка поглядывала, однако хрен: сон Радзинского плавно перетекает в сон Сталина – вождь рассказывает, как в этом сне упал на даче с дивана, и прочая, и прочая про свои последние дни жизни (у меня тут же возникло дежа вю: либо Гафт передрал с «Чёрной ласточки», либо авторы «Чёрной ласточки» — с Гафта), и тут появляется Максим Разуваев, который раньше только декорации передвигал да кое-какие реплики от автора произносил. Сталин-Гафт принимает Порываева за Иисуса Христа, а тот в ответ разражается бойкими куплетами, начинающимися с: «Я родился после Перестройки, Сталина нашёл я на помойке»… ну, вы поняли. Перед этим «Иисусом» Сталин пытается оправдываться, но вот уже звучит запись радиосообщения о его смерти (такое же звучало и в «Ласточке»), а потом – жуткий вой. Теперь Филиппенко перевоплощается в писателя-лагерника (кощунственно было бы думать, что это Солженицын или Шаламов), объясняя Сталину, что это не волки воют, а люди стонут, долго несёт пафос… и бац – снова вместо лагерника подле Сталина маячит Радзинский, причём явно проникшийся симпатией к вождю, и, всхлипывая у него на плече, обещает всё переписать. Всё заканчивается на том, как эти двое устраиваются за трибуной, словно спёртой со съезда КПСС, и предлагают спеть гимн, но вместо гимна звучит попсовая песенка – заканчивается спустя какую-то сотню минут после начала, а мне показалось, что эта мерзкая правительственная агитка заняла часов пять по меньшей мере. Но обидно даже не за то, что цель её – преподать современной молодёжи простую истину: дескать, вот так при «совке» было плохо, и вот так сейчас нам всем хорошо; обидно не за глумёж над старыми песнями, над отличными фильмами «Весёлые ребята» и «Трактористы»; обидно не за приплетание светлого имени Ахматовой в этот вечер эстрадной пародии в духе Аншлага или Кривого зеркала; тем паче обидно не за то, что Гафт явно вознамерился своей первой пьесой неслабо оскорбить и Радзинского, и Зюганова, и Жванецкого – это их личное дело. Обидно, что такое ставят, когда ещё живы люди, которые, совершая подвиги под лозунгом «За Родину, за Сталина!», вовсе не считали себя обманутыми дураками, послушным стадом, каковым пытался представить советский народ спектакль. Одно радует: вложенные Гафтом в уста Жванецкого стишки, сначала возмутив меня, потом показались удивительно верными.

Читайте также:  Если молодой женщине снится незнакомый мужчина

Куда ты, птица-тройка, нас несёшь?
Пора заправиться, поешь овса немного.
Потом опять скачи, авось поймёшь,
Что это кольцевая, блять, дорога

— Гласит этот куплет. И действительно: народная идеологическая мысль ходит кругами, варварски свергая старых кумиров, с энтузиазмом воздвигая новых, и снова свергая, и снова воздвигая. «До основанья… а затем. »

Источник

Поделиться с друзьями
Приснись
Adblock
detector